logo
 
?

в какие игры играют в казино

В этой редакции проблематика и сюжет «Волхва» не претерпели значительных перемен. Ряд эпизодов практически переписан заново, один-два добавлены. И видеть никого на твоем сиденье не хочу.– Может, хоть деньги заберешь? Я чувствовал себя космонавтом, стоящим по колено в марсианском тимьяне под небом, не знающим ни облаков, ни пыли. Даже они теперь казались иными, чужими до тошноты, давным-давно ненужными. А она любила меня – или делала вид, что любит – по-сестрински. Встречаться с девушкой ежедневно и ежедневно смирять свою нежность. Я разделял всеобщее в ту эпоху уважение к девственности. Робкая Лилия в соломенной шляпке, в шляпке, которую я и сейчас могу описать так подробно, будто вижу перед собой (тюлевый бант, светлый, как летнее марево), в бело-розовой полосатой кофточке с длинными рукавами и высоким воротом, в узкой синей юбке. Похоже, на уровне коллективного бессознательного всем хотелось перемен, свежего ветра. Но для нас, далеких от политики граждан, война поначалу была суверенным уделом генералов.

Такую, казалось бы, бестолковую работу я проделал не в последнюю очередь потому, что из всего мной написанного самый сильный интерес публики – если авторская почта что-то доказывает – возбудила именно эта книга. В потоке средиземноморского света мир был невыносимо прекрасен, но и враждебен. Так на допросе направляют в лицо прожектор, и уже виднеется пыточный стол в соседней комнате, и уже понимаешь: прежнее твое «я» сейчас сотрут в порошок. Конечно, мы собирались пожениться, дали обет, когда ей исполнилось шестнадцать. Но англичанин-то я только наполовину.«О папус», мой дед – а на самом деле дядя матери – натурализовался в Англии, но его любовь к английскому никогда не достигала пуританского, да и попросту благопристойного уровня. Лилия, что гуляет со мной в Риджентс-парке весной 1914 года. Но в четырнадцатом году я жаждал быть стопроцентным англичанином, который не запятнал бы наследственности Лилии. Регулярная армия и непобедимый флот Его Величества сами управятся. Потом на фронте убили сына главного администратора его фирмы.

Мне не давала покоя мысль о том, что повышенным спросом пользуется произведение, к которому и у меня, и у рецензентов накопилось столько профессиональных претензий. Была в этом жуть любви, ее духовная нагота; ибо я влюбился в Грецию мгновенно, прочно и навсегда. Собственные фантазии принесли мне гораздо больше нравственного вреда, чем то, что рассказывал он. Восторженная девочка, что стоит рядом на галерее «Ковент-Гарден», чуть живая от июньской жары – лето выдалось знойное – и слушает Шаляпина в «Князе Игоре»… По ночам она являлась мне в образе маленькой шлюшки. Вновь и вновь проклинал свое происхождение, а мать, бедняжка, от этого страдала. Как вам известно, на заре века над юной Европой клубились фантомы пострашнее моих мальчишеских любовных грез. Мобилизацию не объявляли, а идти добровольцем не ощущалось необходимости. Нам с матерью отец сообщил об этом внезапно, за обедом, и сразу ушел из-за стола. Вскоре на прогулке нам с Лилией преградила дорогу колонна солдат. Они отправлялись во Францию, и какой-то прохожий обронил: «Добровольцы». И те, кто шел, и те, кто смотрел на них, были опьянены, непомерно взволнованны, решимость зияла в овалах губ.

Я закончил «Волхва» в 1965 году, уже будучи автором двух книг, но, если отвлечься от даты публикации, это мой первый роман. Но было и противоположное, почти паническое чувство бессилия, унижения, словно эта страна оказалась и прелестницей, чьим чарам невозможно противиться, и высокородной гордячкой, на которую только и остается что смотреть снизу вверх. Мы говорили только по-гречески, а вы уже успели понять, что в природе этого языка заложены чувственность и прямота. Эта другая Лилия так не походила на настоящую, что мутился рассудок. Родственники отца и так относились к ней свысока, а тут еще собственный сын туда же. А теперь горжусь, что в моих жилах текут греческая, итальянская, английская кровь и даже капелька кельтской. Мне и в голову не приходило, что я могу очутиться на поле боя. Раз вечером отец сказал, что они с матерью не осудят меня, если я не пойду воевать. Они пели; я смотрел на их лица в желтом свете газовых фонарей.

Предварительные наброски относятся к началу 50-х; с тех пор сюжет и поэтика не раз видоизменялись. В книгах об этом недобром, цирцеином свойстве, отличающем Грецию от других стран, не пишут. Мольтке, Бюлов, Фош, Хейг, Френч – эти имена мне ничего не говорили. А в сентябре – битва на Марне; то были уже не шутки. Я поступил в Королевский музыкальный колледж, а там добровольцев сперва не жаловали.

Сначала в них преобладал мистический элемент – в подражание шедевру Генри Джеймса «Поворот винта». Промозглый день клонился к вечеру, прохожие, машины, все вокруг приобретало тускло-серый оттенок. В Англии между человеком и тем, что осталось от природной среды с ее мягким северным светом, связь выморочная, деловая, рутинная; в Греции свет и ландшафт так прекрасны, навязчивы, сочны, своевольны, что, не желая того, относишься к ним пристрастно – с ненавистью ли, с любовью. Но тут пронесся смутный слух о coup d'archetпод Монсом и Ле Като. Немецкая выучка, грозные прусские гвардейцы, головорезы бельгийцы, скорбные списки потерь в газетах.

Но четких ориентиров у меня тогда не было, ни в жизни, ни в литературе. Я спросил, почему он ушел из армии.– Слишком уж там все закостенело, старина. Я подумал, что на самом деле, похоже, его комиссовали вчистую; за казарменными замашками в нем сквозило беспокойство припадочного. Он с сомнением оглядел меня.– Держи их в черном теле. Чтобы понять это, мне потребовались месяцы, чтобы принять – годы. И последнее, вовсе уж волшебное совпадение: у нее тоже имелись музыкальные способности. Отец ее, чудаковатый состоятельный ирландец, обожал музицировать. Конечно, он скоро сдружился с Брюно, который часто у нас появлялся, и Брюно свел его с Долмечем– тот увлекался рекордером. Помню, как Лилия исполняла свое первое соло на монотонном, писклявом рекордере, что смастерил Долмеч, а ее отец приобрел. То я аккомпанировал Лилии, то мы играли дуэтом, то отец ее присоединялся к нам, то наши мамы пели на два голоса.

Здравый смысл подсказывал, что на публикацию моих писаний рассчитывать нечего; фантазия же не могла отречься от любимого детища, неуклюже и старательно тщилась донести его до ушей человеческих; хорошо помню, что мне приходилось отвергать один фрагмент за другим, ибо текст не достигал нужной изобразительной точности. Помню себя в тот же день у окна номера, куда меня поселил усталый молодой человек, представитель Британского совета. Это не просто моя фантазия; в ней, как и во мне, заключалось нечто – связующая пуповина, о которой мы, конечно, не смели заговаривать, но чувствовали ее оба. В музыке перед нами открылись непознанные территории.

Несовершенство техники и причуды воображения (в них видится скорее неспособность воссоздать уже существующее, чем создать не существовавшее доселе, хотя ближе к истине второе) сковывали меня по рукам и ногам. Я только что написал письмо Алисон, но уже мнилось, что она далеко – не во времени или пространстве, а в ином измерении, у которого нет имени. Внизу, на площади Конституции (главное место встреч афинян), толпились гуляющие – белые рубашки, темные очки, голые загорелые руки. «Вирджинальная книга Фицвильяма», Арбо, Фрескобальди, Фробергер – в те годы нежданно выяснилось, что музыку сочиняли и до начала XVIII века.…Он умолк. Никаких преград, кроме имущественных, не лежало меж нами.

И когда в 1963 году успех «Коллекционера» придал мне некоторую уверенность в своих силах, именно истерзанный, многажды перелицованный «Волхв» потеснил другие замыслы, выношенные в пятидесятых… Над столиками открытых кафе витал шелестящий говор. ну, что ли, знак ее сияния, ее сияния – моему сумраку, преследовал меня несколько недель. Мне хотелось закурить, но я боялся сбить его, отвлечь от воспоминаний. Понятно, в те времена юношей привлекало не тело, а дух. Я только что сказал, что наши склонности и вкусы совпадали. Лилия всегда подчеркнуто сдержанна, терпелива, отзывчива.

А ведь по меньшей мере два из них, на мой вкус, были куда масштабнее и принесли бы мне большее уважение – во всяком случае, в Англии. Стояла жара, как у нас в июле, на небе все так же ни облачка. Подкрался к стене, поближе к соседскому дому – изнутри доносились мужской голос и серебристые женские. Сжав в пальцах сигарету, я ждал продолжения.– Такие лица, как у нее…

В 1964-м я взялся за работу: скомпоновал и переделал ранее написанные куски. – И заговорил о рецине и арецинато, раки и узо, а там и о женщинах. На востоке виднелся Гимет, где я был утром; закатные лучи окрасили его склон в чистый, нежно-лиловый цвет цикламена. да, они смотрят на нас с полотен Боттичелли: длинные светлые локоны, серо-синие глаза.